Вы-сказка

 

  Однажды объявилась в море огромная Рыбина. Плавники на спине — как частый лес, а где хвост кончается — и вовсе не видно. Рыбаки к берегу жмутся, выходить в море боятся.

  Но Рыбина и в залив заплыла. А оттуда до славного города Риги рукой подать. Всполошились рижане — хотели целое войско на кораблях выслать, чтоб отогнать Рыбину подальше в море. Но один старый да бывалый воин сказал: — Лучше её не тревожить, а то махнёт хвостом, залив взбаламутит и Ригу затопит.

  На беду, в это время зазевался на мели рыбак в плохонькой лодчонке. Его и вынесло волною в залив. Рыбина — хап! — и проглотила рыбака целиком со всей его лодчонкой. Жив рыбак, но у Рыбины в животе темно, да и есть хочется. А у рыбака в лодке частая сеть была. Вот закинул он сеть, наловил мелкой рыбёшки, развёл огонь, нажарил её и наелся досыта. И всё это у Рыбины в животе.

  Разболелся у Рыбины живот от рыбацкой возни да стряпни — выплюнула она рыбака со всеми его снастями, а сама уплыла в море.

  А Рига до сих пор стоит.

 

   Было у отца три сына: два умных, третий дурак. Умным сыновьям отец дал лошадь хворост возить, а дурачку пришлось на спине таскать. Однажды едут умные сыновья на возу с хворостом, глядят — на дороге лягушка стонет. Просит лягушка перенести ее через канаву, но умники переносить не стали, да еще и кнутом ее огрели. Подошел дурачок с вязанкой хвороста на плечах и исполнил просьбу лягушки. За это посулила лягушка быть ему во всем помощницей. Чтобы не таскать дураку хворост на спине, подарила ему лягушка белого коня.

  Однажды едет дурачок с хворостом мимо королевского дворца. Заметив у дурака коня, младшая принцесса рассмеялась:

    — Глядите, экое диво, дураку-то беленький достался!

  Задела дурака за живое насмешка принцессы. Вот он и говорит:

  —   Чтоб тебя нечистая сила забрала! Все меня за дурака принимают.

  Нечистый тут как тут, уволок принцессу — и след простыл. Король давай дознаваться, кто на принцессу проклятие навлек. Взял он ружье в руки и велит всем проходить мимо ружья. Как мимо пройдет виновный, ружье сразу выпалит. Так и случилось: прошел дурачок — оно и пальнуло. Приказал король бросить дурака в озеро. Но в воде дурак вспомнил про лягушку и просит:

  —   Лягушечка, лягушечка, помоги мне на берег выбраться.

  Лягушка вытащила дурака на берег и спрашивает, чего ему еще надобно.

  —   Хочу к принцессе, которую проклял.

  Раз-два — готово. А принцесса сидит в дремучем лесу, плачет, горюет. Лягушка спрашивает дурака, не пожелает ли он еще чего.

  —   Избавь принцессу от нечистого и перенеси нас к озеру, где я тонул. Потом выстрой там дворец, мы в нем жить станем.

  Лягушка все исполнила и прыгнула в воду. Вскоре заметил король дворец и прослышал, что живет в нем дурак с младшей принцессой. Осерчал король и послал войско разрушить дворец и принцессу домой привести. А лягушка возьми да и преврати всех солдат в кочки.

   Тогда за принцессой отправилась королева, но лягушка превратила ее в лошадь. Напоследок едет за принцессой сам король. Теперь уж он и не думает грозить, хочет потолковать чинно-благородно. Вот он и спрашивает:

— Почему мое войско кочками обернулось?

— Потому что хотело мой дворец разрушить.

— Почему королева — лошадью?

— Потому что пошла с угрозами.

  — А кочки и лошадь могут обратно людьми стать?

  — Могут, коли отдашь за меня младшую принцессу.

  Король пообещал, и кочки тут же стали солдатами, а лошадь — королевой. Уж потом и пили на свадьбе у дурака с принцессой!

 

   Как-то раз собаки загрызли зайчонка. Увидали это заяц с зайчихой, заплакали, заверещали и побежали к лесному деду — на собак жаловаться.

  Дед позвал судей — медведя с медведицей — и стал судить собак.

   — Ах вы, разбойники! — закричал он. — Да как вы посмели загрызть зайчонка?

   —  Помилуй   нас! — взмолились  собаки. — Мы были очень голодны.

  Долго думали судьи, а потом сказали друг другу:

   —  Как их судить! Кто из нас сам голодным не бывал?

  Лесной дед хотел было уже отпустить собак, но тут все зайцы заплакали в голос:

   —  Житья нам теперь не будет! Всех загрызут собаки.

Стали судьи опять думать и решили так:

   —  Вперед, чтоб не смели собаки к живой твари и близко подступаться, а если уж падет зверь, — пусть тогда съедят его.

  А чтобы больше не было спору, судьи записали свое решение и выдали собакам грамоту.

  Собаки взяли грамоту и всем собачьим миром постановили отдать ее на хранение старой овчарке Кранцису.

  День сторожил Кранцис грамоту, второй, а на третий задумался: нет, не уберечь ему бумагу. Надо в поле за стадом ходить, а тут дождь, чего доброго, польет, вымокнет грамота. Лучше отдать ее коту: кот в сухой избе живет, на теплой печи полеживает.

  Хорошо. Взял кот грамоту, снес ее на чердак и подвесил в самом дальнем углу к балке.

  Много или мало прошло с тех пор времени, только раз увидели собаки — жеребенок на лугу разыгрался. Упал на землю и катается по траве. Набросились они на жеребенка и загрызли его.

  Тут со всех сторон сбежались лошади, заржали, затопали копытами и повели собак на суд к лесному деду.

Рассердился лесной дед.

   — Вы что же это делаете?!— закричал он на собак. — Опять за старое взялись!

   — Нет, — отвечают собаки, — жеребенок на земле лежал, а судьи так решили: если падет зверь, собаки могут его съесть. В том нам и грамоту выдали.

   —  Что-то я этого не помню, — сказал лесной дед. — Ну-ка, покажите вашу грамоту.

  Поглядели собаки друг на друга. Где же грамота? И вспомнили: Кранцис ее хранит. Подступили всей сворой к старому псу, зарычали: — Отдавай бумагу, куда ее дел? А Кранцис поскреб лапой за ухом и побежал к коту:

   —  Ну, кот, понадобилась грамота. Тащи ее сюда.

Кот — на чердак. Смотрит — нет грамоты, одна веревочка болтается на балке. Мыши грамоту съели. Ох, и рассердился Кранцис:

   —  Не убер-р-ег, сер-рый, гр-р-амоту! Вот я тебя!

  И бросился на кота. Уж он его трепал - трепал так, что шерсть клочьями летела во все стороны.

Да что толку? Грамоты ведь не воротишь.

  Ну, а раз пропала грамота, лесной дед решил так:

   —  Отныне глодать собакам только кости!

Ух, как не понравилось это собакам! Да разве с лесным дедом поспоришь!

  Так и пришлось собакам одними костями довольствоваться. А кто виноват? Кошачья порода, конечно. Зато и злы же на котов с тех пор собаки! Ни один порядочный пес мимо не пройдет, непременно на кота набросится.

  Собаки с котами воюют, а коты мышам войну объявили — зачем мыши собачью грамоту погрызли! Из-за них теперь котам от собак житья нет.

 

   Жил в одном государстве король, было у него трое сыновей. Проведали сыновья о том, что в девятом государстве короля, есть такая птица, которая исполняет все, что ей только прикажешь. Живет-де птица та в саду, в золотой клетке; висит клетка на липе с тремя вершинами. По вечерам прилетает птица домой спать в золотую клетку. А самое главное вот что: у птицы на когте левой ноги есть маленькое колечко. Кто колечко снимет, тому птица и подвластна. Многие ходили за колечком, да понапрасну.

  Сговорились и королевичи пойти. Сперва идет старший брат, седлает он коня и в дорогу сбирается. Младшие братья тоже оседлали своих коней и провожают старшего до моста. На мосту старший брат спешился, сделал мечом три зарубки и наказал обоим братьям каждый день приезжать на зарубки поглядывать. Ежели зарубки белые, стало быть, все у него благополучно; ежели кровавые, то пусть спешат на подмогу.

  На девятый день прискакал старший брат в девятое государство, ко дворцу королевскому, и говорит, что за птицей, мол, приехал. Король только покачал головой, призадумался и молвит в ответ:

  —   Да как же, сынок, ты добудешь эту птицу? Ведь это сама Птица Булбулис! Сколько за ней ни приходило, сколько еще не придут — все понапрасну!

Но старший брат стоит на своем:

  —   Что бы там ни было, а я все равно пойду!

Ладно. Солнце на закат, он в сад заходит и высматривает, где стоит липа с тремя вершинами. Глядит в одном месте — нету, глядит в другом — нету; наконец просунул голову меж густых берез: вот она. Обрадовался он, сразу протискивается меж берез, а там на маленькой полянке стоит липа с тремя вершинами и золотой клеткой. Полянка заросла травой густой-прегустой. Вокруг тишь, потому что птица еще не прилетела. Схоронился он в высокой траве и ждет. Немного погодя весь сад щебетом наполнился, будто в нем вдруг тысячи и тысячи птиц запели. Тут подлетает сама Птица Булбулис. Садится она на клетку и, оглядевшись по сторонам, этак жалобно-прежалобно спрашивает:

   —  Все спят; неужто ни единой души нет, кто бы сказал: «Птица Булбулис, шла бы и ты спать!

Старший брат думает: «Коли в этом вся беда, так еще ничего». Вот он и говорит:

   —  Птица Булбулис, иди спать!

  Но в тот самый миг Птица Булбулис ударила его крылом, и — глядь! — превратился старший брат в березу.

  На другое утро идут оба брата на мост и видят кровь на зарубке. Тотчас средний брат сбирается в путь и скачет в девятое государство брата искать. Приезжает туда, король ему и говорит, что ходил брат за Птицей Булбулис, да так в саду и остался. Тогда заходит средний брат в сад, поискал в одном, в другом месте — нет ни брата, ни липы с тремя вершинами. Наконец сунул голову меж густых берез: да,— липа-то стоит, а брата нет. Схоронился брат в траве на полянке и ждет. Тишь кругом. Солнышко закатилось, и вскоре наполнился весь сад щебетом, будто тысячи и тысячи птиц вдруг запели в нем. Тут же подлетает и сама Птица-Булбулис. Села на золотую клетку, огляделась и жалобно-прежалобно молвит:

  —   Все спят; неужто ни единой души нет, кто бы сказал: «Птица Булбулис, шла бы и ты спать!»

Средний брат ничего не говорит. Немного погодя Птица Булбулис опять жалобно-прежалобно молвит:

   —  Все могут спать, только я не могу; неужто нет ни единой души, кто бы только эти слова сказал: «Птица Булбулис, иди спать!»

  От таких слов разжалобилось сердце у среднего брата. Он и говорит:

   —  Птица Булбулис, иди спать!

  Но в тот самый миг Птица Булбулис ударила его крылом, и — глядь! — превратился средний брат в березу.

  Поутру идет младший брат к мосту и видит — на зарубке кровь. Тотчас сбирается он в дорогу и скачет в девятое государство братьев искать. Прискакал туда, король и говорит, что, мол, ходили братья за Птицей Булбулис, да так в саду и остались. Заходит младший брат в сад, поискал в одном, в другом месте — ни братьев, ни липы с тремя вершинами. Под конец сунул голову меж густых берез — да, липа-то стоит, а братьев нету, только трава примята. Притаился младший брат в траве, да так, чтобы можно было до золотой клетки рукой достать, и ждет. Тишь кругом. Солнышко закатилось, и вскоре весь сад защебетал, будто тысячи и тысячи птиц вдруг запели в нем. Тотчас и Птица Булбулис прилетела. Села она на золотую клетку, огляделась и жалобно-прежалобно говорит:

  —   Все спят; неужто нет ни единой души, кто бы сказал: «Птица Булбулис, иди спать!»

  Младший брат промолчал. Немного погодя Птица Булбулис снова жалобно-прежалобно молвит:

  —   Все могут спать, только я не могу; неужто нет ни единой душеньки, кто бы эти слова сказал: «Птица Булбулис, иди спать!»

  Младший брат ни слова не сказал. Тогда, малость погодя, Птица Булбулис давай плакать; всхлипывает да бормочет:

  —   Все спят, только мне одной глаз не сомкнуть; неужто нет ни единой душеньки, кто бы эти словечки мне сказал: «Птица Булбулис, поди и ты спать!»

  Тут младший брат видит — больше не утерпеть ему; он было уж хотел сказать эти слова, но, на счастье, Птице Булбулис надоело, и она прыгнула в золотую клетку. Как она в клетку-то вскочила, так младший брат сразу смекнул, что хорошо он сделал, промолчав. В клетке Птица Булбулис огляделась по сторонам и, никого не услышав и не увидев, спокойно уткнулась клювом в перья и заснула.

  Младший брат потихоньку выполз из травы и осторожно потянулся через дверцу к колечку. Только-то он правой рукой снял колечко с когтя левой ноги, как левой рукой — хлоп!—запер дверцу клетки. Птица Булбулис сразу проснулась, рвется и брыкается, скачет и плачет. Долго она так билась, только к рассвету притихла и тогда, голову повесив, сказала:

  — Колечко ты с меня снял, теперь я тебе подвластна!

  — А скажи мне, Птица Булбулис, куда мои братья подевались?

  — Две березы рядом с тобой — твои братья!

  — А скажи мне, Птица Булбулис, другие березы, что за твари?

  — Другие березы тоже люди.

  — А скажи мне, Птица Булбулис, как бы их оживить?

  — Иди подальше в березовую рощу и оглядись там хорошенько, увидишь кучу песка. Ежели того песка на каждую березу по три горсти высыпешь, то березы превратятся в людей.

  Ладно. Первым делом младший брат оживил своих братьев, и братья помогли других оживлять. Но и втроем им не справиться, другие ожившие тоже стали помогать песок носить, и вот пропадают березы одна за другой все скорее и скорее, пока не ожила вся роща и весь сад не зашевелился от людской сутолоки. Все обступили младшего брата и от радости сами не знают, что и делать. А младший брат надумал их еще больше порадовать. Спрашивает он у Птицы Булбулис, может ли та еще раз спеть так, как вчера вечером пела. Птица Булбулис запела. Вот голосок-то!

  Через три дня все расстались: братья идут в свою сторону, остальные — в свою. Как раз в полдень идти нашим троим братьям берегом морским. Старшие братья торопятся дальше идти, а младший притомился; завалился он на берегу и вскоре уснул. Оба старших брата увидали, что он спит, сговорились украсть Птицу Булбулис, а младшего брата — спасителя — бросить в волны морские. Как решили, так и сделали. Досталась им птица, а колечко-то к злодеям не попало, осталось оно у брата на пальце. Пришли они домой к отцу и ну хвастать, как они добывали Птицу Булбулис, каких им это трудов стоило, а вот где младший брат, того они, мол, не ведают. Надеялись они, что Птица Булбулис много добра для них сделает, да без колечка не слушалась птица никаких приказов; знай сидит, голову повесив.

  Времени прошло с тех пор немало. Живут старшие братья при отце, совесть их не мучает, а старик-отец, своего младшего сына поминая, когда всплакнет, когда покается. Да что поделать? Но зря старик горевал, потому что сын его любимый вовсе не потонул в морских волнах, а занесло его в дивный янтарный замок морской царицы. Красивый молодец пришелся по душе морской царице, вышла она за него замуж, и живут они счастливо. Тут раз водяные девы поведали, что слышали они, как старый король плакал навзрыд. Стало сыну жаль старика, вот и надумал он на несколько деньков покинуть янтарный замок и порадовать старого отца. Потер он колечко Птицы Булбулис. В один миг превратилось оно в золотой мост от янтарного замка до отцовского дворца.

  Отец, увидя сына целым и невредимым, не знал, что и делать от радости; Птица Булбулис тут же запела и принялась рассказывать королю, что сделали старшие сыновья с младшим. Те пали на колени пред отцом, пали пред братом и просят прощения. У младшего брата сердце мягкое, простил он и еще помог отца умолить, чтобы и тот тоже простил их.

  Три дня гостил младший сын во дворце у родителя, три дня о своем счастье рассказывал, а на четвертый день, на восходе солнца, взял Птицу Булбулис и вернулся назад в янтарный замок. Как ворота янтарного замка отворились, так и мост исчез и снова в колечко превратился.

 

   В стародавние времена было у одного отца четверо детей — один сын да три дочки. Дочки за вдовым отцом усердно ухаживали, а сын — тот без устали потчевал его самыми вкусными яствами. Счастливо жилось отцу на склоне лет при таких добрых детях. Говаривал он, бывало: «Покуда вы, детки, станете жить мирно да дружно, сама Лайма вам улыбаться будет. Ты, сынок,— как я помру, — женись сразу, а сперва сестер замуж выдай. Послушаешь меня — далеко в жизни пойдешь».

  Послушался сын отца и долго после его смерти жил со своими сестрами. Но в один злосчастный день судьба рассудила по-иному и отняла у брата любимых сестер. А было дело так. Как-то в полдень сестры в саду гуляли. Тут откуда ни возьмись налетел вихрь и умчал сестер неведомо куда. Искал брат сестер три дня и три ночи — нигде ни следа! Ушел брат из дому и пошел по свету искать своих сестер. Ходит, ищет, выспрашивает — да все понапрасну. Хлебушек съел, припасы у него кончились, не знает бедный братец, что теперь делать, как быть?

  «Будь, что будет,— решил он,— а домой мне все одно возврата нет. Коли такое дело — стану питаться, чем бог пошлет».

  Вскоре ему заяц повстречался. Проскакал, было мимо, а братец ему и говорит:

  — Зайка-увалень, не скачи мимо: голоден я, моченьки нет. Съем тебя.

  — Не ешь меня, парнишка-братишка. Я с тобой пойду, в беде помогу.

  Ладно. Вскоре братцу волк повстречался, хотел, было мимо пробежать, а братец ему говорит:

  — Волчишка-воришка, не убегай: я голодный, съем тебя.

  — Не ешь меня, парнишка-братишка: за тобой побегу, в беде помогу.

  Ладно. Повстречались братцу слепни да осы. Хотели они мимо пролететь, а братец им и говорит:

  — Эй, слепни-кусачи, эй, осы-дудари! Не улетайте, я голодный, съем вас.

  — Не ешь нас, парнишка-братишка! Мы с тобой полетим, в беде пособим.

  Ладно. Вскоре братцу сокол повстречался. Хотел сокол мимо пролететь, а братец ему говорит:

  — Соколок-кривой клювок! Не улетай: я голодный, съем тебя.

  — Не ешь меня, парнишка-братишка: я с тобой полечу, в беде пособлю.

  Ладно. Вскоре братец рака повстречал. Хотел рак от братца попятиться, а братец ему говорит:

  — Не пяться, рачок-ползунок: я голодный, съем тебя.

  — Не ешь меня, парнишка-братишка, тебе вслед поползу, в беде помогу.

  Ладно. Идут себе вместе парнишка-братишка, да зайка-увалень, да волк-воришка, да осы-дудари, да слепни-кусачи, да соколок-кривой клювок, да рак-ползунок. Вошли они в лес. На второй день видят — избушка на курьей ноге вертится-крутится. Братец ей и говорит:

   —  Остановись, избушка, дай путникам приют.

Остановилась     избушка.    Вошли     путники, видят — сидит     старушка.     Спрашивает     она путников:

   —  Куда идете?

Ей братец в ответ:

   —  А ты нас накорми да спать положи, завтра мы все тебе и расскажем.

  Приютила их старушка. Утром братец рассказал ей все по порядку и спрашивает:

   —  А не знаешь ли, где мои сестрицы?

Старушка в ответ:

  —   Я, братец, не знаю, где твои сестрицы. Но коли сходишь к моей сестре, она, пожалуй, скажет.

  Они и пошли. На другой день в глухом бору увидали другую избушку на курьей ноге. Братец говорит:

  —   Остановись, избушка, дай путникам приют — отдохнуть немножко.

  Избушка остановилась. Зашли путники, видят — другая такая же старушка сидит. Спрашивает старушка:

  —   Куда идете?

А братец в ответ:

  —   Накорми да спать положи. Утром все и расскажем.

  Приютила их старушка. Утром братец ей все по порядку рассказал и спрашивает:

  — Коли знаешь, — открой, где мои сестрицы?

  Старушка в ответ:

  —   Скажу тебе, где твои сестры. Одна за щукою замужем, другая — за орлом, а третья — за медведем. А чтоб тебе до них добраться, надобно сначала у ведьмы верхового коня заработать. А до ведьмина жилья три дня пути.

  Пошли путники ведьму искать. Через три дня отыскали ее, и нанялся братец к ней в работники с таким уговором: коли устережет он три дня подряд дюжину кобылиц — получит жеребенка. Погнал утром братец двенадцать кобылиц на пастбище, а двенадцать жеребят на конюшне остались. Пошли с братцем и попутчики его, да все спать и залегли. Только зайка-увалень не спит: он-то, глядь, всех хитрее оказался. Говорит:

  —   Ты спи себе, парнишка-братишка, спите все, а я пойду да послушаю, о чем кобылы промеж себя говорят.

  Прыг-скок! Подскочил зайка-увалень к кобылам и слышит: вот тебе и на! Кобылицы-то вечером домой идти и не - думают — они-де не дуры: ведь им ведьма строго-настрого наказала — пока одну гонят, остальным по кустам разбежаться. Услыхал это братец — и мурашки по спине пробежали. А слепни-кусачи да осы-дудари смеются:

  —   Не кручинься. Пойдут они по кустам бродить, а мы их — жалить. Загоним их домой, вот увидишь.

  Так и сделали: вечером кобылицы бродят-плутают. Но слепни-кусачи да осы-дудари как принялись им шкуры колоть! Мотыльками кобылицы домой понеслись.

Ругает их ведьма, а они в ответ:

  —   Пойди-ка ты сама: поглядим, что делать станешь?

И на другой день то же самое было.

  А на третий день зайка-увалень с такой вестью прискакал: ведьма-де приказала, чтобы кобылы от кусачей не в конюшню спасались, а в дремучий бор, туда-де кусачам не пробраться.

  У братца мурашки по спине пробежали, а волк-воришка говорит:

  —   Подумаешь! Будто и всего на белом свете кусачей, что слепни да осы? Это ремесло и я разумею. А для моих клыков чащоба не помеха.

   Так и вышло: напали вечером на кобылиц слепни-кусачи да осы-дудари, а кобылицы от них — в лес. Но не вышло по-ихнему: выгнали их из чащи волчьи клыки, а укусы слепней да ос домой загнали. Видит ведьма — кобылы выпасены, и говорит братцу:

  —   Получай завтра жеребенка — и, чтобы духу твоего тут не было!

  Братец и его друзья спать залегли, а зайка-увалень поскакал подслушивать, про что ведьма с жеребятами толкует. А она их вразумляет:

  —   Вы, одиннадцать, оставайтесь, какие есть.

А ты, двенадцатый самый мой наисильнейший, — ты завтра залезь под ясли и притворись, будто хворый, полудохлый. Парню можно из вас любого выбирать, какой приглянется: так рядились.

Хворый будешь — он на тебя и не позарится.

  Подслушал это зайка-увалень и несет братцу свежую весть. Наутро одиннадцать жеребят по конюшне скачут — да так, что спасу нет. А двенадцатый вверх тормашками под яслями валяется, да так тяжко дышит, ровно меха кузнечные шумят. Тех одиннадцать ведьма расхваливает, до небес превозносит, а про двенадцатого говорит: «Дурной был, дурным и подохнет».

  Но братец ее и не слушает: подавай ему хворого! Остальные что-то больно пугливые. Неохота ведьме отдавать двенадцатого жеребенка, да что поделаешь? Уговор дороже денег.

  Забрал братец своего жеребенка и ушел из ведьмина логова.

По пути жеребенок говорит:

   —  Паси меня три дня на белом клевере — стану таким, как моя мать у ведьмы. Паси шесть дней на белом клевере — стану трехкрылым, взлечу ветром. Оставишь на белом клевере девять дней — буду шестикрылым, взметнусь вихрем.

  Так и сталось — на девятый день шестикрылый конь поучает братца.

  —   Отпусти зайку, волка да слепней с осами — они тебе свое отслужили. Садись на меня верхом, сокола посади на колено, а рак пускай за мой хвост цепляется: я вас всех троих домчу к первой сестрице.

  Зайка-увалень да волк-воришка в кусты убежали, слепни-кусачи да осы-дудари в дупла забились. Рак-ползун вцепился коню в хвост, братец вскочил верхом на коня, а соколок-кривой клювок взлетел к братцу на колено. Земля дрогнула, ветер в ушах засвистел — и вот уже Шестикрылый домчал их к первой сестрице, к щучьему дому! Говорит Шестикрылый:

  —   Слезай, парнишка-братишка, ступай со щукой-зятьком знакомиться. Там обсудите — что дальше делать-то. А мы втроем за дюнами передохнем.

  Зашел брат к сестре, у ней от радости даже слезы из глаз покатились. Накормила братца, спать уложила, и ждет-пождет, скоро ли муж вернется? К вечеру щука тут как тут. Увидала следы Шестикрылого, испугалась, спрашивает:

  —   Смилуйся, женушка, скажи, уж не змиевы ли это следы?

  —   Да нет же, нет. То мой братец к нам в гости примчался.

  —   Значит, можно мне человеком оборотиться.

Обернулась щука человеком, входит в избу.

Шурин ему навстречу, и так они обрадовались друг другу, словно давно знакомы. Да недолго у зятька глаза радостью блистали: вспомнил он про свою злосчастную судьбину, вздохнул тяжело и говорит:

  —   Кабы мог ты меня, братец, из змиевых когтей вызволить — вот бы счастье было! Околдовал он нас — брата орлом, другого — медведем, а меня — щукою. За мной вот меньшая твоя сестра, за орлом — вторая, а за медведем — старшая.

Одному тебе змия не одолеть. Ступай к братцу-орлу, может, он поможет, а я слаб: мне ведь, как солнце взойдет, снова щукою обернуться.

  Утром вскочил братец на своего коня и помчался ко второму зятю, к орлу. Конь с соколом и раком в лес отдыхать пошли, а братец к сестре зашел, в орлий дом. Обняла его сестра со слезами, накормила, спать уложила, а сама мужа ждет. Вечером прилетел орел, но, увидя следы Шестикрылого, испугался и взмолился:

  — Смилуйся, женушка! Скажи — не змиевы ли это следы?

  — Да, нет же, нет, мой братец к нам в гости прискакал.

  —   Коли так, то я человеком обернусь. Обернулся орел человеком и зашел в дом.

Шурин ему навстречу, и так обрадовались оба, словно давным-давно знакомы. Но и этот зять вскоре вспомнил о своей лихой судьбе и сказал, вздыхая:

  —   Вызволил бы ты меня, братец, из змиевых лап! То-то счастье было бы! Но одному тебе змия не одолеть. Ступай-ка ты к брату-медведю, он тебе поможет, а я слишком слаб: ведь, как солнце всходит, я орлом оборачиваюсь.

  Утром братец вскочил на своего коня и помчался к третьему зятю, к медведю. Конь с соколом и раком пошли в лес отдыхать, а брат к сестре зашел, в медвежье жилье.

  Обняла его сестра с плачем, накормила, спать уложила, а сама мужа ждет. Вечером пришел медведь. Увидал следы Шестикрылого и спрашивает:

  — Уж не змий ли тут околачивался? Не его ли то, женушка, следы?

  — Нет же, нет, это мой братец к нам в гости прискакал.

  Медведь обернулся человеком и вошел в дом. Шурин — ему навстречу, и так обрадовались оба, словно давным-давно знакомы. Но вскоре и этот зять вспомнил о своей лихой судьбе и сказал со вздохом:

  —   Помоги-ка ты мне, братец, вырваться из змиевых когтей. Одному мне с ним не справиться, но коли вдвоем возьмемся — трещать змиевой шкуре! Утром-то ведь я снова медведем обернусь! — тогда и примемся за дело.

  Утром братец кликнул своего коня. Земля дрогнула, ветер засвистел: Шестикрылый с соколом и раком тут как тут. Медведь подумал было,  что сам змий прилетел. Но братец его успокоил:

  — Это не змий, это мой верховой конь. А это мои друзья. Одного честно заработал, других честно заслужил.

  — Вот это ладно, братец! С таким конем да с такими помощниками нам змия одолеть не трудно будет. Живет змий во дворце, а дворец его — в большой скале. Летим туда.

  Мигом все у скалы очутились. Хотел было братец тотчас же скакать во дворец на своем коне, а медведь говорит:

  —   Не так шибко! Нынче ты, братец, с соколом и раком тут оставайся. А мы с Шестикрылым во дворец пойдем: у него сила, у меня сноровка. Завтра, братец, твой черед настанет, а послезавтра всем нам работенки хватит. Нам бы нынче только связать змия, а большего и не надо. Ведь змия сразу убить нельзя, в нем сила бессмертная. Ну, начинать пора: надо поспеть, пока солнце не село.

  Рухнули с грохотом каменные ворота, содрогнулась скала. Шестикрылый да медведь со змием воюют: земля дрожит, скала трещит, гром гремит, глухой рев доносится… Бились до вечера, а к вечеру шум поутих, вышли Шестикрылый с медведем из змиева логова, оба в крови. Но дело сделали: связали змия! Отправились все домой, отдыхать, на завтра сил набираться, чтобы начатое дело продолжить.

  Утром медведь первый вскочил, разбудил братца и говорит:

  —   Поднимайся, братец! Время за работу, нынче твой черед счастье попытать. Мы все за воротами останемся, а ты ступай в скалу. Увидишь две двери: одна направо, другая налево. Левая дверь лыком завязана, ты туда не ходи: в той комнате связанный змий лежит, он, коли войдешь, тебя проглотит. А в правую дверь входи без опаски, в той комнате наша главная помощница — девица-краса, королевская дочь. Змий похитил ее у короля и запер во дворце. Попроси ее, пусть выманит у змия тайну: где его бессмертная сила сокрыта?

  Сказано — сделано. Братец прокрался к девице, и она тотчас пошла к змию. Змий и так ее допрашивал, и эдак: к чему, мол, ей знать? Но, подумавши, сказал:

  —   Открою тебе тайну. Все одно тебе моей бессмертной силы не добыть. За сто верст отсюда другая такая же скала высится, как эта. На ней — дворец, а во дворце — страшный бык. В нем-то моя бессмертная сила и сокрыта! Но даже и

убил бы кто быка — моей бессмертной силы ему не видать: дохлый бык живой уткой обернется.

А поймала бы ты утку да убила б ее — и то моей бессмертной силы не добудешь: дохлая утка обернется яйцом и канет в морскую глубину.

  Узнала девица все что надобно, рассказала братцу, а тот — коню, а конь — медведю. Помчались все домой отдыхать да сил на завтра набираться.

  Утром медведь первый вскочил, разбудил братца, коня, сокола и рака и говорит им:

  —   Поднимайтесь, пора за дело! Нынче нам всем работы хватит!

  Не теряя времени, пустились они к той скале. Немало пришлось им повозиться, но к вечеру гора рухнула, и они прикончили быка. Только бык сдох — глядь! из него утка вылетела и поднялась высоко в небо. Утка в небо, а сокол за ней! Нагнал и заклевал насмерть. Но только утка сдохла — шлеп! из утки яйцо выпало и кануло в глубь моря. Настал черед рака: рак нырнул вслед яйцу и выволок его из глубины морской. Только рак яйцо на сушу выволок — Шестикрылый — топ! и раздавил яйцо. В тот же миг связанный змий во дворце за сто верст испустил дух. Тут — откуда ни возьмись! — прилетел орел, а из воды щука выплыла. Все трое — медведь, орел и щука — кинулись братцу в ноги, обернулись людьми и говорят:

  — Спасибо, что пришел со своим шестикрылым конем, со всеми твоими товарищами, вызволять нас из змиевой неволи! Теперь мы на всю жизнь людьми останемся. Нам счастье, и сестрам твоим, нашим женам, счастье: ведь они нынче королевы, потому что мы снова королями стали, как и прежде были. Змий погиб, а мы живы… Спешим по домам, подданные-то наши давно о нас горюют, заждались, поди…

  — Так-то оно—так, — говорит братец, — да успеете! По моему разумению, нам надобно перво-наперво к моим сестрам мчаться. Заберем их  с собою — и полетим в змиев дворец. Там девица-краса, поглядим, что с нею сталося? Нельзя нам ее забывать, ведь она главная наша помощница была.

  Сказано — сделано. Примчались все в змиев дворец.

  Ах, ты, господи, до чего же девица обрадовалась! Со слезами да с плачем бросилась братцу на шею. Со слезами да с плачем говорит ему:

  — Спасибо тебе, молодец, что вызволил меня из змиевых когтей! Мне от батюшки-короля большое королевство досталося, а короля в том королевстве нет. Будь ты моим королем, буду твоею королевою. А шестикрылому коню, великому герою, надо змиев дворец во владение отдать.

  На том все и расстались: Шестикрылый остался властвовать во змиевом дворце, сокол улетел, рак под водой скрылся, а братец обнял свою королеву, и разъехались все по своим королевствам.

И зажили все мирно да счастливо.

Отслужил солдат свой срок, и отпустили его на все четыре стороны.

Вот идет он по дороге — сам не знает куда. И захотелось ему есть. А на беду — ни села поблизости, ни деревни. Приуныл солдат и подумал: «Хоть бы попался кто-нибудь навстречу, может, угостил бы служивого!»

  Глядь, а впереди на дороге показался какой-то старичок.

Вот поравнялись они, старичок и спрашивает:

   — Что, солдат, невесело шагаешь?

   — А что веселиться, когда в брюхе пусто! Есть у меня три копейки, купил бы кусок хлеба, да кто продаст в этаком пустынном месте!

   —  Ну, служивый, тебе-то унывать нечего. У тебя хоть три копейки в кармане, а у меня и того нет. Может, ты со мной поделишься, дашь мне одну копейку?

   —  А на, бери. Я не жадный, — отвечает солдат.

Старичок взял копейку, сунул ее в карман и говорит:

   — Глянь-ка сюда, что-то у меня тут завалялось. Не пригодится ли тебе? — И вытаскивает из кармана трубку.

   — Ого! — сказал солдат. — Вот это дело. Трубка служивому — первый друг. Ну, спасибо тебе, старик, будь здоров.

  Закурил солдат и пошел дальше. Идет и попыхивает трубкой. Будто веселее стало на душе. Курил, курил, а все не кончается в трубке табак.

  «Вот чудеса! — думает солдат. — Трубочка-то мне, кажется, досталась не простая. Вот бы теперь еще кусок хлеба — чтобы есть его и не съесть никогда!»

  Только подумал, смотрит — идет другой старичок. Такой же седенький и на палку опирается.

   — Здорово, служивый, — говорит старик. — О чем это ты призадумался?

   — Да вот, дедушка, думаю, что неплохо бы пожевать чего-нибудь. Трубка у меня есть и две копейки найдутся, а вот хлеба — ни крошки.

   — Ну, это, сынок, еще не беда. У меня и того нет. Разве ты со мной поделишься, дашь мне копейку?

    — Отчего ж не дать? — говорит солдат.— Бери, мне не жалко.

  Взял старик копейку и сунул ее в карман да вдруг говорит:

   — Эй, постой, служивый, что-то я тут нащупал. Может, придется тебе по вкусу.           — И старик вытащил из кармана бутылку с вином.

   — Вот так подарок! — воскликнул солдат. — Ну и угодил же ты мне, старик. Спасибо тебе. А теперь будь здоров.

  И дальше зашагал. Немного прошел и решил хлебнуть из бутылки. Раз глотнул, другой, поглядел бутылочку на свет, — а вина нисколько не убавилось.

  «Эге, — думает, — и бутылочка-то не простая. За всю жизнь не выпить до дна. Теперь к этому бы винцу да добрую закуску — то-то бы хорошо!»

  Только подумал, видит — плетется третий старичок навстречу. Подошел поближе и спрашивает:

   — Что невесел, солдат? Никак, приуныл с чего-то?

   — Да нет, — отвечает солдат, — унывать служивому не годится, а и радоваться-то не приходится. Есть у меня трубка, есть бутылка с винцом и копейка вдобавок. Только хлеба — ни кусочка, с утра ничего не ел.

   — Это еще не беда, а полбеды, сынок! Вот у меня и того нет. Может, пожалеешь старика, дашь копейку?

— Ну, бери, я не жадный.

Старик спрятал копейку и говорит:

   —  Спасибо, солдат. Надо бы и тебя одарить.

Да не знаю — чем. Возьми хоть эту суму.

  Тут он снял со спины холщовую суму и отдал солдату. А сам дальше пошел.

  И солдат зашагал своей дорогой. Идет и думает:

  «Вот чудной старик! Ну, зачем солдату пустая сума?»

  Только подумал, вдруг видит — едет по дороге большой воз. А на возу чего только нет! Белые хлебы горой сложены, колбасы кольцами вьются, в корзинах гуси жареные, куски сала, сыра круги. Рядом с возом староста шагает, лошадь подгоняет кнутом. Видно, везет на ярмарку барское добро.

  У солдата так и засосало под ложечкой. Тряхнул он своей сумой и вздохнул тяжело.

   —  Эх! — говорит сам себе. — У барина воз полным-полон — у бедного солдата сума пустая. Мне бы хоть каравай хлеба да сала кусок!

  И что же вы думаете! Только он это сказал, — скатился с воза круглый каравай, а за караваем сала кусок да — прыг! — в солдатову суму.

   —  Вот это дело! — обрадовался солдат, завязал суму покрепче и дальше пошел.

  Шел - шел и пришел к барскому дому. Сам барин вышел ему навстречу и говорит:

   —  Куда идешь, солдат, на ночь глядя? Переночуй у меня. Отдохни с дороги.

  Удивился служивый. Что за чудеса? Барин, а с простым солдатом, ну, точно с родным братом, разговаривает.

  Вытянулся он в струнку, козырнул по всем правилам:

   —  Премного благодарен. Если будет на то ваша милость, — позвольте где-нибудь в уголке переспать.

  Барин кликнул слугу, подмигнул ему и говорит:

   —  Отведи-ка служивого в круглую башню, ну да сам знаешь куда, пусть понежится на мягкой постели. Да смотри, запереть не забудь.

  «Это к чему же запирать? Не в тюрьму же ведут!» — подумал солдат, но ничего не сказал и пошел за слугой.

  Пришли они в круглую башню. Слуга впустил солдата, а сам — за порог и щелкнул замком у двери. Солдат огляделся кругом. Ничего, чисто прибрано, и кровать в углу под какими-то занавесками. Пощупал кровать — мягкая!

  «Эх, — думает,— хорошо! Поужинаю да и завалюсь до утра».

  Развязал он свою суму, выложил провиант на стол и принялся за дело. Вдруг слышит — за дверью какой-то шепот и голоса. Солдат чуть не подавился куском сала.

  «Это что еще за гости пожаловали к полуночи?» — думает.

  Тут распахнулись двери, и в комнату ввалились двенадцать чертей. Задние на передних напирают, кричат:

    — Ну, кого сегодня приготовил нам барин? Кем расплачивается за свою шкуру?

Увидали служивого, заворчали:

   —  Какой-то солдат пустяковый. Верно, у него такое же жесткое мясо, как у прошлогоднего нищего. На солдатских хлебах не очень-то отъедаются.

У служивого со страху душа ушла в пятки.

  «Вот, — думает, — попался! За чужие дела отвечать приходится».

  Да недаром солдат столько лет носил ружье за спиной.

  «Эх, — говорит сам себе, — сколько раз побывал под пулями, сколько раз лицом к лицу с врагом встречался, а тут каких-то чертенят испугаюсь?! Ладно, и на них найду управу».

  Вытянулся он по-солдатски в струнку, ладонь приложил к шапке и говорит чертям:

   —  Здравия желаю, дорогие гости. Если пожаловали, милости прошу за стол. Угощайтесь.

  Черти окружили служивого, прыгают вокруг него, зубы скалят. А тот, что побольше, должно быть, старшой над ними, говорит:

   —  Э, нет, солдат, не годится нам доедать объедки с чужого стола. Уж лучше мы тебя самого съедим вместе со всей твоей амуницией.

  А солдат ничего, не потерялся. Вытащил трубку из кармана и говорит:

   —  Так, так, ну это ваше дело. Только не хотите ли перед едой покурить немножко? Мой дед, бывало, и к столу не подойдет, пока всласть не накурится. И уж такой разыграется у него аппетит, что хоть телку подавай. Глядите, вот тут у меня и добрая трубка наготове. А черти до табаку большие охотники.

   —  Что ж, — говорит старшой, — давай пока что покурим. Тебе-то все равно от нас деваться некуда.

  Ладно. Чиркнул солдат огнивом, зажег трубку и подал ее старшому.

   — Хорош табачок, — говорит, — да больно крепкий, солдатский. Пожалуй, с непривычки всей трубки вам не выкурить.

   — Как так не выкурить! — обиделся старшой.— Ну-ка, братцы, — скомандовал он чертям,— покажем себя солдату. Чур, не бросать трубки, пока весь табак не выйдет!

  Сели черти в кружок и стали курить. Один затянется, другому передаст, так и пошло. Дыму напустили — не продохнуть. Солдат уж и голову прикрыл шинелишкой. А черти все курят и курят, а табаку в трубке все нет конца.

  Час прошел, другой, третий… И вдруг пропел за окном петух. Вскочил старшой, бросил трубку, закричал:

   —  Эй, поднимайтесь! Светает!

  Кое-как встали черти и пошли, откашливаясь и отплевываясь, прочь. А служивый забрался на кровать и заснул спокойным сном.

  Поутру приходит лакей с большой корзиной, чтобы собрать солдатовы косточки и зарыть их где-нибудь под лопухами. Глядь, а солдат цел-целехонек, растянулся на шелковом одеяле, прикрылся шинелишкой и храпит во всю глотку.

Лакей бросил корзину — и скорей к барину.

   —  Жив солдат, — кричит, — и черти его не взяли!

  Не поверил барин. Сам побежал в круглую башню. Смотрит,— и вправду, лежит солдат на кровати и похрапывает, как ни в чем не бывало. Только в комнате отчего-то дыму полно, будто туман под потолком клубится. Барин закашлялся, а солдат открыл глаза, зевнул и вскочил, как встрепанный. Перед барином вытянулся по всем солдатским правилам.

   — Здорово, служивый, — говорит барин. — Ну, как, хорошо поспал с дороги?

   — Спасибо, барин, ничего, крепко вздремнул,— отвечает солдат.

   — А не приснилось ли тебе чего? — опять спрашивает барин.

   — Как же! Приснилась какая-то погань, — отвечает солдат. — Будто целая дюжина чертей прямо из пекла пожаловала в гости, и будто мы о том, о сем, и о вас, между прочим, калякали всю ночь. Я их еще трубочкой угостил, да то ли табак в ней крепкий, то ли глотки у чертей слабые, только курили они эту трубочку, курили, да так и не выкурили.

   — И чего только во сне не привидится! — сказал барин. — Вот что, голубчик солдат, спешить тебе некуда. Отдохни еще день-другой у меня.

   — Отчего же не отдохнуть, если не гонят,— отвечает служивый. — Не так уж часто бывает у солдата под боком мягкая перина.

Ушел барин, а солдат опять завалился спать.

  Весь день проспал, а вечером вскочил, разложил закуску на столе и на самом видном месте поставил свою бутылочку с вином. Сам закусывает и гостей поджидает.

  Ровно в полночь пожаловали черти. Злые-презлые, того и гляди набросятся, разорвут в клочки.

  А солдат только посмеивается про себя. Поклонился он чертям, как добрым знакомым, и говорит:

   —  Здравствуйте, дорогие гости! Вижу, вижу, зачем вы пожаловали. Так или этак, а вы меня скушаете. Но еще мой дед говаривал — сухой кусок поперек глотки становится. А выпьет глоток доброго винца, так хоть целого быка ему подавай. Вот есть тут у меня небольшая бутылочка. Не пожалею для вас. Только уж пить так пить — пока дно не станет сухим.

  Черти покосились на бутылку — много ли в ней вина! Как раз по глотку на каждого.

  Подсели к столу, — и пошла бутылка вкруговую. Круг обошла — не убавляется в ней вина, другой обошла — все полна бутылочка. Пили, пили черти, пока не свалились под стол. Только двенадцатый, старшой, не сдается. Ну, глотнул он еще раз, два — вдруг за окном пропел петух.

   —  Эх, солдат, твое счастье! — крикнул старшой и бросился расталкивать чертей.

  На третью ночь — полно шутки шутить! — явились черти до того злые, что и глядеть на них страшно. Когти выпустили, зубами щелкают…

    — На этот раз не дадим себя одурачить! — кричат. — В клочки разорвем этого дрянного солдатишку!

   — Ладно! — говорит солдат. — Чему быть, того не миновать. Дайте только стану посреди комнаты, чтобы вы уж все разом набросились на меня.

  Расступились черти, а солдат стал посередине, тряхнул своей сумой и крикнул:

   —  Все черти в суму, кроме одного!

  И тут будто вихрь прошел по комнате. Закрутились черти колесом и… пропали. Только один, старшой, стоит перед солдатом, будто приклеился к полу.

А солдат постучал по суме кулаком и говорит:

   —  Видишь эту штуку? Тут все твои дружки сидят и для тебя еще осталось местечко. А вот принеси мне три мешка золота, — я и тебя не трону и твоих дружков отпущу на волю.

Черт почесал затылок и говорит:

   —  Уж не знаю, как и быть! Три мешка золота за дюжину чертей будто не так и дорого. Да вот беда — опустела наша кладовая под землей. Тот барин, что заманил тебя сюда, выпросил у нашего хозяина все золото до последней монетки. Обещал за это через семь лет расплатиться своей шкурой, но вот уже дважды семь лет прошло, а он все увиливает от расплаты. То нищего, то бродягу-прохожего вместо себя подсовывает. Теперь вот ты, солдат, попался. Да больно ты крепкий орешек, не раскусишь…

    — Во-от оно что!— протянул солдат. — Я и то думал, — с чего это барин перед простым солдатом мелким бисером рассыпается? Ну да ладно, ваша милость, не на дурака напали, сейчас с вами за всех сочтемся. А ты слушай да на ус мотай. Чем тебе под землю лазать за деньгами, сбегай-ка в баринов подвал. Наведи там порядок.

   —  А что ж, и то верно! — обрадовался черт.

Еще и петухи на насестах не зашевелились, а перед солдатом лежали уже три мешка, доверху набитые золотом.

   — Чисто подмел в бариновых подвалах,— сказал, отдуваясь, черт. — Ни одной монетки не осталось. Выпускай, солдат, моих чертенят.

   — Э, погоди, — ответил солдат, — сперва поклянись своей честью, что ни ты сам, ни твое отродье на глаза мне больше не покажетесь. Где бы я ни был, куда бы на земле моя нога ни ступила, чтобы там и духом вашим не пахло.

   — Ладно, ладно, — говорит черт. — Хоть бы ты сам нас позвал — и то к тебе не подступимся.

  Ну, отпустил солдат чертей, а те только вильнули хвостами и будто провалились сквозь землю.

  С тех пор зажил солдат припеваючи. Купил себе хороший дом, пил, ел, сколько хотелось, и других угощал. Да то ли с непривычки, то ли с чего другого, стало ему скоро скучно. И вздумал он побродить по свету. Людей посмотреть, себя показать. Вот снарядил он корабль и покатил по морю. Только отплыл подальше — вдруг забурлило, забушевало море.

  «С чего бы это? — думает солдат. — И ветра нет, а волны так и ходят!»

  Посмотрел он на море и видит — что-то чернеет в воде.

   —  Э, да, никак, мои старые знакомые в мутной водице рыбку удят! Ну ладно, я им покажу!

  Тут он вытащил свою чудесную суму, перегнулся через борт да как крикнет:

   — Эй, чертово отродье, вы что же это, забыли наш уговор? Опять мне на глаза попались!

  Старшой черт высунулся из воды, увидел в руке у солдата чудесную суму и задрожал от страха.

   — Да мы ничего, мы так…— лопочет. — Сказано ведь было, чтобы мы тебе на земле не показывались, а тут вода кругом.

   — Ну, так знайте, — сказал солдат, — чтобы с этого дня ни на земле, ни на воде вашего духу не было!

  Послушались черти и сгинули вовсе. Нет их нигде теперь — ни на земле, ни на воде, ни под землей, ни под водой. Про них только в сказках рассказывается.

 

На одном хуторе долго дождя не видали. Затосковал по дождю хозяин и просит его:

  «Заглянул  бы к нам  хоть мимоходом!»

  Услыхал дождь и пришёл в гости. Обрадовались хозяин с хозяйкою — выбежали за  порог встречать долгожданного. А дождь думает:

  «Вот ведь как рады! Погощу-ка у них подольше!»

День льёт, другой льёт и на третий поливает, сквозь сито подсевает. Хозяйка хмурится:

 

Бельё не сохнет,

Скотина мокнет.

Всё водою залито.

Шёл бы ты, дождь,

За далёкий лес

Колыхать своё сито!

 

  А дождь хоть бы с места стронулся — сито колышет, будто не слышит. Тут и хозяин взмолился:

 

Как же сено копнить,

Огород боронить?

Всё водою залито.

Шёл бы ты, дождь,

За далёкий лес

Колыхать своё сито!

 

  А дождь хоть бы с места стронулся — сито колышет, будто не слышит.

  На счастье, бежал мимо ветер, дунул раз, дунул другой — облака за далёкий лес отогнал. А за ними и гость — дождь надоедливый — умчался.